«Люди поверили, что это настоящие экскременты, и я их ем»

А вы считаете себя шизофреником?

Частично, иногда. Я использую подобные практики, потому что я очень мощным впечатлительным органом был всегда и даже лет до 45 я декларировал отсутствие воли. Я называл это «по воле волн», для меня очень важно было, как строится абсурдистское, нарративное повествование бытия, как все происходит. Вот я шел, меня зовут, я иду. Даже песня была такая: «Если пригласили в ресторан — соглашайся».

Как в фильме «Всегда говори да» с Джимом Керри.

Конечно, да, в том числе. Это один из моих любимых фильмов, потому что там как раз есть тоже тезис такого непротивления случаю. И вот до поры до времени я в этом состоянии пребывал. И в таком еще впитывательном сознании где-то лет в 18 попал в сумасшедший дом, поэтому это тоже стало частью моей палитры поведения, ведь я понял, что это очень близко художественным практикам. Люди ведут себя раскрепощенно, нетрадиционно, выглядят странно, и момент заторможенности тоже очень хороший, а воздействие лекарств очень похоже на минималистическую или классическую музыку, на Мортона Фельдмана, от Стива Райха есть что-то такое типичное, переборы, повторы заторможенные. Какие-то героиновые дела тоже, которые я в Нью-Йорке увидел, когда в одной и той же позе чешутся. Это все такой минимализм нормальный, постепенно отзвуки находящий и в техно, и вообще в мировой музыкальной культуре. Поэтому те впечатления, которых я набрался, — это все моя палитра.

Вот Сальвадор Дали написал картину, где шесть Лениных на рояле, например, а у меня с барабанами картина. И я сейчас подумал, как же мне ее обновить. Мне надо, значит, Лениных туда обязательно сделать. Теперь вот думаю, какие будут эти Ленины. И это такой оммаж в сторону Дали, а на самом деле, как ты и говоришь, я бесконечно возвращаюсь к себе. Тихим, тихим осенним днем мы возвращаемся к себе — это тоже очень важные практики. И вот это препарирование — без нафталина, естественно, без этого старческого, знаешь, перебирания: «ой, *** [блин], как было славно», нет, — это абсолютное перекручивание, превращение себя, измение контекстов, бесконечная мозаичность такая. И я этой практикой занимаюсь. Поэтому я развил в себе какие свойства: свойство хамелеона — я все время примеряю различные одежды, в разных просто степенях убедительности, чтобы я сам в это поверил, вошел. Я как раз все это пробую на малютке (помощница Пахома — прим. «Ленты.ру»), я пугаю ее, рассказываю, что я сидел в тюрьме или еще какие-то страшные вещи, — и степень убедительности я проверяю так: если она открыла варежку, значит — все, значит, это правда, убедительно, можно дальше работать. Мы всегда проверяем на близких, на семье, на друзьях — ну, друзей мало у меня, к сожалению.

А вы для всего этого изучали какие-то психологические труды — то, как мозг устроен с научной точки зрения? Или все делаете по наитию?

Нет, я считаю, что каждый должен своим делом заниматься, но интуитивно я, конечно, ко всем наукам подхожу, на каком-то уровне дискретном опять же. Потому что они все объединяются: высшая математика, например, когда становится совсем высокой, тоже превращается в какие-то облачные пространства, которые мигрируют, или занятие высокой музыкой тоже переходит в сферы и становится уже музыкой сфер — поэтому очень важно настроиться на это. А так, конечно, в какой-то период жизни что-то читал, что мне было интересно, что-то изучал…

Но вот по поводу этих примериваний: я уже декларировал, что самый несчастный человек на Земле — это я, Сережа Пахомов, потому что он утратил identity полностью, он превратился в Пахома и растворился. То есть меня как бы нет уже, я весь состою из каких-то своих этих масок энсоровских, которые в воздухе висят. И это большая трагедия, потому что периодически поиск себя должен приводить к возвращению к себе, а какой я? А может, меня уже и нет, то есть я совсем уже растворился внутри этих перемен. Но здесь как бы замкнутый круг — потому что если ты не будешь искренен вот в этом погружении, то и качество будет страдать, и тебе никто и не поверит, а если ты искренен, то и твоя психика меняется, ты становишься заложником этого. Поэтому художникам, актерам очень тяжело жить в плане потери себя и нахождения себя. Потому что они все являются проводниками, какими-то приборами, через которые просто чья-то воля проходит, или образы, или стихия — и вымывают как бы соль из суставов, не знаю, какое-то вещество из мозга. И человек остается вот таким проводником. Многие формально хватаются за себя, ну, чтобы выжить, чтобы голова не взорвалась. Но пока все в общем и целом меня устраивает.

Ну то есть вы все равно чувствуете, что гармонию вам соблюсти не совсем удалось?

Нет, тут вектор в сторону гармонии, через надломы, разломы, боль. Но, естественно, есть движение в сторону какой-то абсолютной гармонии, самосовершенства.

То есть вы занимаетесь разными вещами, разных персонажей из себя представляете, но все равно чувствуете, что где-то есть или был какой-то условный настоящий Сергей Пахомов?

Конечно. Я об этом и говорю, это внутри моей памяти. То есть я-ребенок и есть «я». Поэтому я все время работаю с детством, все время обращаюсь туда, в отшелушивание, даже культивирую инфантилизм воинствующий. Ну, и добро с кулаками, соответственно: отняла конфетку — получи по морде, и так далее — такие абсолютно детские реакции, без бэкграунда, без культурных наслоений. То, что в детстве мы имели, — какое-то просто очарование, обалдение от мира, чувство того, что ты все знаешь. Я к этому обращаюсь, и это является фундаментом моего здоровья.

То есть ваша основа — это добро?

Конечно, да, устройство такое. В детстве, я помню, мне очень жалко было все живое, и когда мальчишки загнали птичку, я прямо рыдал.

И убили ее?

Ну как-то она там… Бежали за ней, она ковыляла, вся эта картина… Ну это такая излишняя впечатлительность. Я ведь в 66-м году родился, и страна, и люди были исполнены гуманизма. Воспитание, которое ко мне приходило, — православное начало со стороны бабушки, и какое-то такое доброе со стороны мамы.

Какие у вас вообще были самые жуткие потрясения в жизни, такое, что вас изменило в корне? Было что-то такое?

Было, да! Я, кстати, вчера об этом вспомнил, а потом об этом забыл. Знал, что такой вопрос будет.

Вы же экстрасенс.

Да, и я вспомнил, что это было, а теперь уже забыл. Но если вспомню, то скажу.

Вы можете кого-то сильно ненавидеть?

Долго — нет. Я, конечно, устаю очень сильно от всего этого. Мстить, например, — это очень тяжелая работа, как и врать, собственно. Надо же все помнить, все время в напряжении находиться. Вот почему банкиры, я помню, страдали в девяностые — все плохо спали, потому что деньги приходили, а с половой функцией из-за постоянного нервного напряжения плохо было все. Они такие были несчастные, поэтому у меня песня такая есть: «Я банкир, у меня маленький *** [пенис]», — хит был в свое время. Тут такой момент нервотрепки: мы всегда выбираем комфортность или некомфортность. Слава богу, сейчас я стал уже успокоенным человеком. Есть какой-то интерес нескончаемый, и меня это успокаивает. А раньше, конечно, все время приходилось нервничать, страхи какие-то. Ну, как любой впечатлительный ребенок.

А бывают у вас скучные периоды в жизни? Что вы сидите и думаете: как же все серо и уныло?

Ну конечно — нет, страшнее бывает! Бывают какие-то погружения в депрессию, но я же не должен этого показывать на сцене. Все-таки ведь кодекс артиста, или кодекс самурая — это очень важная вещь. Честь прилюдная. А внутри, конечно, я такой достаточно хмурый, смурной, и вообще я довольно неприятное существо. Поэтому я один люблю находиться, большую часть времени один провожу.

Вы стараетесь вообще никому не показывать, что вы чувствуете, из уважения к окружающим?

Ну я все время на сцене ведь, все эти годы перформансов. Чем я вообще занимаюсь — я ведь внедрением занимаюсь. То есть можно определять рамки перформанса, говорить: сегодня будет перформанс, выступает Сережа Пахомов. А можно никого не предупреждать и просто начинать действовать. Тогда повышается градус опасности, уходит медийность, чистота возникает, и деятельность становится более рафинированная, такое большое отшельничество. Малое отшельничество — это когда взял котомку, ушел в горы, сколопендрами питаешься, и от голода у тебя просветление. А большое отшельничество — то же самое, но в социуме. И я работаю в этой области, достаточно рискованной. Поэтому я никогда никого и не беру с собой, чтобы никто не пострадал.

Как вы вообще к своим перформансам готовитесь? У вас есть какой-то сценарий?

Я предпочитаю мгновенно, за долю секунды до начала придумывать.

Экспромт?

Да, да. И в этом как раз качество.

А как тогда получается это контролировать? Не бывает такого, что вы не успеваете осознать, как себя держать?

Конечно, все на острие ножа рождается, здесь и сейчас. Моя задача — это, конечно, чтобы возникло тело законченное, чтобы возник образ, который я смог бы донести. Но, опять же, за годы работы это все сформировалось у меня. И, например, если я договариваюсь о каком-то концерте, мне очень сложно писать какие-то превью, я начинаю общими словами объяснять. Потому что если я напишу себе сценарий — я сделаю из чувства противоречия все ровно наоборот. Какие-то технические вещи типа райдера я, конечно, готовлю, я все-таки человек внимательный, много лет начальником проработал в глянцевом мире, то есть я понимаю все, что надо. Но то, что касается непосредственно моей работы, здесь я форму свободы оставляю за собой, то есть я все решаю, «я сам себе все сделал», как в моей песне поется.

Вас часто из-за этого считают безумным?

Ну, не исключено, да. Потому что на темном фоне всегда белое видно. Поэтому, естественно, если происходит тишь да гладь, и вдруг какой-то вопль диссонансом — особенно если он еще имеет какой-то знак или окрашенность, какой-то посыл, — то, конечно, это работает. Я этим сбиванием сфер лбами и занимаюсь. Сфер, сред и так далее.

А вы замечаете иногда, что люди, которые с вами общаются, начинают себя как-то иначе вести? Вы чувствуете, что они подстраиваются?

Как и любой человек. Просто бывает осознанное общение, бывает не очень. Не очень осознанное — это когда человек не видит ни себя, ни собеседника, не чувствует тела общения. Тогда общение холодное, не заряженное ни плюсом, ни минусом. Опять же, все зависит от настроения. Вот иногда мне вожжа под хвост попадет, или журналист не подготовился, я могу его и прищучить, но, опять же, по делу.

Физически?

Ну, не знаю как. Хе-хе. Можно и физически, да, хе-хе. А когда человек чувствует и так далее — тогда чего? Радоваться надо, что день не зря прожит.

Вот вы говорили, что чувствуете себя иногда шизофреником. Вы знаете анекдот: «Купил мужик шляпу, а она ему как раз»?

Нет, расскажи.

Это весь анекдот.

Ага.

Просто говорят, что у шизофреников особое чувство юмора, и эта фраза им кажется дико смешной, а обычные шутки, наоборот, непонятны.

Да, я понимаю. Но здесь очень важна эта задача — работать на уровне всевозможных стилей. То есть я не симулирую адекватность, я перехожу в состояние адекватности, и оттуда я могу выпрыгивать в состояние неадекватности — вот на этом когниктиве как раз я работаю. Потому что если бы я просто заходился слюнями постоянно или что-то такое, то была бы какая-то одномерность, понимаешь.

Ну это было бы скучно просто.

Ну да. А когда ты жонглер, когда ты понимаешь, что все меняется, так же как день, утро, ночь, новости, футбол, еще что-то — если ты пластичен в этом, тогда хорошо. Но этому я в Нью-Йорке научился, когда ты утром, например, просыпаешься непонятно где, без единого цента, а вечером у тебя уже два контракта в кармане. То есть все очень быстро движется, если тебе есть что сказать — то Нью-Йорк всегда принимает тебя и отвечает. Поэтому это очень хороший город, так же как и Москва, собственно.