«В Штатах в меня бы сначала выстрелили, потом бы спрашивали»
Акционист Петр Павленский, которого Таганский суд Москвы арестовал на месяц за поджог дверей здания ФСБ в центре столицы (сам Павленский называет это акцией «Горящая дверь Лубянки») в «Бутырке» уже два дня. Сидит в карантинной камере «со всеми удобствами». Обозреватель «МК» навестила художника-хулигана за решеткой в качестве правозащитника.
Двери камеры номер 58 открываются. Вот Павленский. Вот его сосед — улыбчивый парнишка лет 20 обвиняется в торговле наркотиками.
— Позвольте представиться, меня зовут Петр! — Павленский отставляет в сторону тарелку с капустой и картошкой (сегодняшний ужин).
— Знаем-знаем. Как вам здесь?
— Отлично! Там (имеет в виду волю- прим.автора) ведь тоже тюрьма. Тюрьма- повседневность. Так что мое положение в принципе никак не изменилось.
— И чтобы вырваться из этой тюрьмы, вы устраиваете все эти акции?
— В какой-то степени. Это попытка преодолеть тот животный страх, который каждый из нас испытывает, живя в системе.
— И все-таки вы вряд ли ожидали, что вас арестуют?
— Почему же? Меня ничто не удивило. Но я не особенно представлял, что именно мне могут вменить. Поджечь Лубянку — это ведь можно считать мелким хулиганством, за которое предусмотрена административная ответственность. А можно считать и терроризмом, как было с режиссёром Олегом Сенцовым. Видите, какое «от» и «до». Мы живём в такой политической ситуации, когда возможно все.
— То есть вы были готовы к любому повороту?
— Да. Когда меня задержали, от меня хотели какого-то деятельного раскаяния. Просили написать объяснительную. Но в чем раскаяться? То, что я сделал , это просто жест.
— Жест? Ничего себе. Ведь могли пострадать люди.
— Я совершил это в час ночи, когда люди не ходят. Я знал, что это никому не причинит вреда. Жест — это язык искусства. Вот когда человек подходит и даёт пощечину, он этим хочет что-то сказать. Но он не хочет навредить или убить. От пощечины не умирают.
— Но огонь — опасная стихия сама по себе…
— Посмотрите, сколько людей ей поклонялись и поклоняются. Кто определил, что это не должен был быть огонь? А я исходил из чего: ночь, горит ФСБ, это должно быть красиво!
— Опасная красота…
— С огнём мне вообще нравится работать. Я раньше покрышки жёг около храма Спаса на крови. Тогда я работал с историческим контекстом. Александр второй жестко боролся с инакомыслием. Сейчас ситуация такая же. И об этом моё политическое искусство.
— Политическое искусство?
— Да, это именно то, что я делаю.
— Но почему нельзя выражать ваши чувства в картинах, стихах, другим способом?
— Поджог ФСБ — это и есть картина!
— Недолговечная… Сколько горела дверь, пока вас не задержали?
— Секунд 30. Но в интернете есть снимки. Все увековечено.
— Вам все-таки обязательно нужна аудитория? Могли бы устроить перфоманс там, где никто не видит. Раз уж вам так хочется творить политическое искусство.
— Это то же самое, что написать книгу и спустить все её страницы в унитаз. А потом спрашивать всех: «Ну как вам?». В искусстве всегда нужен диалог.
— Но почему для диалога вы выбрали ФСБ?
— Оттуда исходит угроза.
— Но именно ФСБ ловит террористов и благодаря этому ведомству было спасено множество жизней…
— Они и спасали, и сами творили всякое. История НКВД кровавая.
— Это понятно, но вот вас лично пытали? Били?
— Меня — нет. А что я, должен ждать, пока со мной лично такое произойдёт?
— И вы, значит, протестуете?
— Нет, я не протестую, я, как говорил, занимаюсь политическим искусством.
— Сейчас активно обсуждается тема — признавать ли вас политическим заключённым….
— Не стоит этого делать. Мне кажется, что этот статус — некая привилегия. Я отказываюсь от любых привилегий.
— У вас есть любимая женщина? Интересно, она с вами согласна?
— У меня есть соратница, подруга. У нас двое детей. Я против института брака. И вот что такое любовь?..
— Да, что для вас любовь? Вы вообще в неё верите?
— Я верю только в свободу воли, в желании отстаивать себя как субъект. Все институты власти направлены на то, чтобы превратить человека в объект. А вся политика — это механика контроля и подавления.
— Но про любовь. То есть вы могли бы жить с любой другой женщиной?
— Не думаю, что другая прожила бы со мной 10 лет. За это время всякое бывало. Кстати, моя восьмилетняя дочь придерживается моих взглядов. Она не ходит в школу. Занимается шахматами, кигбоксингом. Она книгу взрослую прочитала. Ей нечего делать в этом центре обучения.
— В смысле, в школе? А как же, например, математика?
— Она свободно пользуется интернетом.
— Но это разные вещи, согласитесь. Вам не жалко, что семья осталась без вас?
— Я думаю, что они от меня утомились. Пусть отдохнут.
— Вам, наверное, нужно жить на острове, где нет правительства, чиновников и полиции?
— Нет, я хочу жить здесь. В России хорошо. Если бы я совершил акцию в США, там бы в меня, наверное, сначала выстрелили, а потом спрашивали.
— Надеетесь выйти из СИЗО поскорее?
— Я не думаю об этом. Я просто сейчас ЖИВУ здесь. И все.
— Но тут вы не сможете заниматься «политическим искусством». Огня нет.
— Есть вода. Да и вообще надо оглядеться. Изнутри все изучить. Кто сказал, что политическое искусство за решёткой невозможно?
Ева Меркачева
По информации: МК
